Главный инженер шахты Снежного долго размешивает сахар в граненном стакане с чаем. В кабинете он один. Из открытого окна доносится грохот, на что главный инженер только щурит глаз, отпивая. Это — не война, а гром. Снежное уже несколько месяцев — тыл.

Летом 2014-го, в июле главный инженер увидел вот из этого окна, как по улице пошли украинские танки. Тогда еще в кабинет зашла девочка со стволового подъема, заплакала — «Вы что ж не слышите, двор бомбят! Можно мне в бомбоубежище спуститься?». «Да вы людей сначала в шахту спустите, а потом будете прятаться!» — заорал главный инженер. Отправляясь на планерку, думал — «Никого заставлять работать не буду. Но шахту надо спасать». «А, может, и хрен с ней, с шахтой? — спросил себя главный инженер. — Ну, шахта и шахта. За хату надо переживать».

При звуках нового снаряда, приземлившегося во дворе шахты, главный инженер подумал о сильной вибрации, которую сейчас переживают шахтеры, спущенные утренней сменой. К глазам подкатила обида. Войдя в кабинет, главный инженер сказал — «Наносят урон моему родному предприятию! Я — не демократ, я — никто. Мне по барабану, кто у власти. Но мы должны работать. Работать!».

— Петр, ты там у нас на мотоцикле? Дуй за дедом, — скомандовал молодому шахтеру, — кочегарка должна работать.

Лавируя под снарядами, Петр доставил на шахту самого старого сотрудника, которому в том году исполнилось семьдесят пять лет.

— Я б пешком добежал, — извинился дед. — Так снаряд же ж в хату прилетел.

Ближе к полуночи, услышав близкие автоматные очереди, главный инженер испугался. Вышел на крыльцо покурить. В шахту должна была скоро спуститься ночная смена. Плотно заговорили пулеметы. Во двор вбежал Сердюк, вращая глазами навыкате.

— Сердюк, ты шо? Шо глаза такие?

— Да шо-шо! Как вышел из хаты, так начали лупить. По-пластунски пришлось это… на работу ползти.

— Да ты б дома оставался, Сердюк!

— Так это… Шоб на работу не выйти, надо уважительную причину иметь.

Ночь главный инженер провел в кабинете на диване. Думал: вот я, допустим, рожден в СССР, служил в советской армии. Гордость была за страну тогда, патриотизм в крови играл. Еще в институте учился, землетрясение в Спитаке случилось, так первым же ж побежал в добровольцы на расчистку завалов записываться. А этот хлопец-горнорабочий наш, как его? Имя забыл. Чахлый такой, ни то, ни сё, в очечках. А раз, и вернулся тогда из Афганистана с двумя красными звездами… Но все ж ушел тот советский патриотизм и больше никогда не вернется. Такого большое не будет, чтоб, как говорил Василий Иваныч, в мировом масштабе. Тут другое. У меня отец на этой шахте работал, мать тут работала. Я тут работаю и живу через дорогу. Это — мое все! И шахта — моя.

Размышления прервал телефонный звонок не присутствовавшего в Снежном начальника шахты. «Ну, что там у вас?» — спросил он. — «Ну шо… — заговорил главный инженер. — Там бомбят, тут танки едут. Все в порядке, в общем. Работаем. Держимся. Это без лишней скромности, и брехать тут не о чем».

Утром главный инженер узнал о том, что часть шахтеров ушла оборонять Саур-могилу, а другая — в партизанский отряд. «Черти безбашенные! — выругался про себя он. — Не помнят, как в 43-м 383-я шахтерская дивизия полегла на Саур-могиле! Без-ба-шен-ные! Шпана донбасская! Все равно не будет больше такого сопротивления, как в Отечественную. И новой Молодой Гвардии не будет. То была война с фашистом, а тут — не пойми с кем. И не надо путать Фантомаса с Котовским!».

Закурив, главный инженер с досадой отметил про себя, что к нему болезненно, через шевеление души, возвращается чувство былого патриотизма.

Покореженные каркасы, обломки бетона на серой запыленной земле, синие терриконы, поверженные электрические провода — макет шахты номер пять «Богдан». Здание, в котором макет находится, строилось в 1927 году под районную больницу. В июле 1942 года немцы прорвали оборону между Доном и Северским Донцом, вошли в город и разместили тут, в этих толстых стенах больницы окружное гестапо. Больница была одним из немногих зданий, не пострадавших в результате немецких авианалетов.

Небо макета разрисовано огненным облаками. Макет шахты «Богдан» не зря поместили в музей «Молодой Гвардии» в Ровеньках — в ее шурф в феврале 1943 года были сброшены десятки молодогвардейцев. И все же с какой бы точностью не воспроизводил музейный макет саму шахту, а испепеленными, огненными цветами не передавал атмосферу, он не способен перенести зрителя в прошлое, показать февральский день, а в том фигурку мужчины в тонком пальто, который стоит, ухватившись за столб, наверняка, тоже изображенный в макете. Стоит на ветру, вперившись глазами в шурф, из которого одно за другим достают тела. То был Иосиф Кузьмич — отец Виктора Третьякевича, комиссара «Молодой Гвардии», которого скоро назовут предателем, а во времена советской оттепели, не в силах противостоять архивным фактам, оправдают. А пока Иосиф Кузьмич не распознает сына, среди тел, появляющихся из шахты.

Вот Лида Андронова, восемнадцать лет, извлечена без глаза, уха, руки. Шура Бондарева, двадцати лет, без головы и правой руки, тело черного цвета. Ангелина Самошина, восемнадцати лет, выкручены руки, отрезаны уши, на щеке вырезана звезда. Майя Пегливанова, семнадцати лет, отрезаны груди, переломаны ноги, без одежды, без губ. Виктор Третьякевич, восемнадцати лет, без лица, с черной спиной, раздроблеными руками. Иосиф Кузьмич узнал сына, выпустил столб, повалился на землю. Где-то тут на макете имеется тот участок, на который отец упал. На теле Виктора не нашли следов от пуль. «Сбросили в шахту живым» — догадался Иосиф Кузьмич.

Когда бы музеи в далеком будущем научных технологий научились бы прокручивать перед взором посетителей события, которым они посвящены или на месте которых они возникли, то в этих стенах районной больницы, а впоследствии гестапо, где и сейчас слышен звон капель от грунтовых вод, подходящих сюда близко, посетитель бы увидел, как через эту дверь в этот каменный мешок заводят людей, ставят перед немцем или полицаем, сидящем на этом сохранившемся стуле, за этим столом. Как на именно этой дыбе подвешивают людей вниз головой, бьют вот этими железными прутьями, по-прежнему стоящими у стены. А вот этими щипцами срывают ногти, рвут мясо и кожу на теле. Финками этими вырезают на спине, груди и щеках пятиконечные звезды. А на эти буравчики накручивают косы, подвешивая женское тело так, чтобы пальцы ног едва лишь касались пола. Поэтому у многих девушек, извлеченных из «Богдана», были оборваны косы.

Старые технологии, оснащающие музей, пропускают посетителя в камеру смерти, где провел ночь перед расстрелом Олег Кошевой. Посетителю нужно пройти через узкий голосовой тоннель. Женщина читает «Реквием» Роберта Рождественского.

«Разве камни виноваты, в том, что где-то под землею, слишком долго спят солдаты? Безымянные солдаты. А над ними травы сохнут. А над ними звезды меркнут… И оранжевое солнце разливается по небу».

Голос крепнет в материнской истерике, вопрошающей безмолвный черный камень, ставший обелиском ее сыну, и посетитель с еще большим трудом просачивается сквозь незримый тоннель. Однако к его концу, все же пробравшись через плач на высоких нотах — «За лесами моя ластынька! За горами — за громадами… Если выплаканы глазыньки — сердцем плачут матери» — он уже другим входит в камеру смерти. С материнским голосом, пробившим все клетки, осевшим в них крупинкой раздробленного черного камня, оставившим внутри любовь и ненависть. Через это испытание реквиемом проходят почти все донбасские школьники.

Стекла с той стороны камеры смерти покрыты тугой угольной пылью, чтобы узники не могли различить, когда за окошком закончится ночь, и начнется день. «Мама, я тебя сейчас вспомнила! Прошу простить. Взяли на веки. Твоя Любаша». Эту надпись оставила на стене камеры молодогвардейка Любовь Шевцова. Есть и прочие — безымянные: «Умираю за Родину. Но как чертовски хочется жить!», «Живые, отомстите за нас!», «Лучше смерть, чем рабство!», Скоро придут наши! Фашистские гады, ответите!», «Умру, но не сдамся!». «Кровь за кровь, смерть за смерть».

Утром девятого февраля пятерых молодогвардейцем, самому младшему из которых не исполнилось и пятнадцати, вывели в Гремучий лес и расстреляли на краю глубокой ямы. Допрошенные впоследствии свидетели говорят: Шевцова стояла прямо, пощады не просила, смотрела с презрением, Кошевой не был убит первым выстрелом, приподнялся и посмотрел в сторону стрелявших, был добит выстрелом в затылок.

В углу камеры плачет экскурсовод. Она представляет, из раза в раз, водя по бывшим подвалам гестапо группу за группой, как это не Елена Николаевна Кошевая, а она сама — экскурсовод — ищет в Гремучем лесу своего сына.

— Она ж к самому краю ямы подошла, всматривалась в каждого расстрелянного. И когда последнего из ямы достали, а она так и не нашла своего сына, у нее появилась надежда — «Ее Олежка жив». Но потом открылась другая яма, — сморкается экскурсовод. Она его узнала. Они ж там не разложились — снег лежал, мороз. Волосы у Олежки были седые. На теле Любы — звезды пятиконечные. А Семке Остапенко голову прикладом размозжили. Их положили в чисто-оструганные гробы и повезли в центр города… А Семке-то пятнадцати не было. Шпана, хоть и были среди них комсомольцы. Попались на воровстве — украли у немцев рождественские подарки и давай продавать папиросы поштучно на рынке. Мой дед говорил, пацаны эти были обыкновенной шпаной. Сережка Тюленин — вообще, бандюган. Это потом уже их идеализировали.

Разговоры о том, что не по справедливости, члены «Молодой Гвардии» каменеют в героическом ореоле, зазвучали в различных исторических и около-исторических статьях после распада Советского Союза. Подвиги молодежной организации были не велики, и их легко перекрывала деятельность многочисленных партизанских отрядов, не отлитых впоследствии в бронзе, не увековеченных поименно в книгах и в кино. Из всех дел «Молодой Гвардии» — расклеивание листовок, вывешивание красных флагов, поджог биржи труда, где находились списки людей, которым надлежало отправиться на работы в Германию, подрыв немецкой автоколонны и, наконец, та самая кража рождественских подарков. Но на эти доводы имеются противные аргументы — малый подвиг, произведенный в условиях тотальной оккупации, увеличивается безмерно. А святыми мучениками в религиозной практике признавались и люди не без греха, совершившие не много, но под конец за веру свою отдавшие жизнь не просто, а в истязаниях и добровольных мучениях. И если главное условие канонизации тут — не отречение от того, во что веришь — то «Молодая Гвардия» выполнила его и была канонизирована по-советски, в камне, не духовно, идеологически.

Впрочем, говорят, будто люди в ярости сильны, выносливы и не просят пощады, и такая ярость, сопровождающая мученье, будто бы подкрепляется осознанием морального превосходства над палачом. Из архивов известно: палачами были не только немцы, но и местные, ни у тех, ни у других подростки не просили пощады. Из архивов известно: молодогвардеец Мошков на допросе в гестапо сказал — «Вы можете меня вешать! Все равно моим трупом вы не затмите солнца, которое встает над Краснодоном».

Летом 2014-го года Краснодон снова бомбили. Историю «Молодой Гвардии» в очередной раз поворошили — уже в поисках параллелей с историей новейших времен. Одна из них несомненна — причина возникновения сопротивления. 29 сентября 1942 года в городском парке Краснодона были закопаны живьем тридцать шахтеров за отказ работать на оккупационный режим. 30 сентября состоялась тайная встреча групп возмущенной казнью шахтеров молодежи, на которой тот самый «бандюган» Сережка Тюленин сказал — «Мы молоды, и нас много. Вместе мы целая гвардия. Молодая Гвардия». В тот же день был выработан текст клятвы, которую произносил каждый вступающий в организацию. 2-го мая 2014 года в Одессе в Доме Профсоюзов заживо сожгли несколько десятков человек. Что в новейшей истории Донбасса стало одной из основных причин сопротивления, и не зря многие возмущенные мужчины пришли в ополчения с позывным «Одесса». Само время словно говорит: в той старой истории можно найти объяснение истории новой, и наоборот. Само время словно подсказывает — ищите ген, причину, исток сопротивления в шахте. Из шахты родом «Молодая Гвардия» вышла, в шахту ушла, оставив там, под землей бродить свой дух геройства.

Клеть спускает шахтеров под землю, дребезжит, огороженная железными бортиками. На касках рабочих горят фонари, освещая глубокие стены ствола. Выйдя в темный длинный тоннель, они пересаживаются в желтые, прокопченные углем вагончики, каждый из который рассчитан на четверых, едут к забоям. Фонари яркими пятнами высвечивают только их лица.

— Есть у нас мозги или нет, чтобы в таком месте работать? — шутит один.

— Броня наша крепка, и танки наши быстры, — отзывается другой. — Шахтериков голыми руками не возьмешь. Безбашенные мы люди. Когда рвались снаряды, мы работали.

— Нас никто не победит, — разговаривают в трясущемся вагоне.

— А если б и победили, половина б ушла в лес партизанить. Работать на Киев б не стали. Не.

— Да нам уже говорили, что Донбасс надо обнести колючей проволокой и бетоном залить. Все помним. И как «Градами» нас пытались снести и танками разровнять.

— Мы уже при Киеве работали, плавали, знаем. Мы каждый день под смертью ходим, нас не проведешь. Свою свободу не променяю на ихнюю киевскую зарплату. Когда на земле все валилось, все прятались бежали, отсюда убежать было невозможно. Только про Бога мысль и была в голове.

— Так ты ж атеист!

— Ну, это мы атеистами-то воспитывались. Может, я и не верю, ты правильно говоришь Серега. Но в последний момент все равно кричишь — «Хосподи, хоть бы пронесло!». Если б Он не слышал, нас бы с тобой давно, Серега, не было.

Сойдя на остановке, Петр, тот самый мотоциклист, неся отбойный молоток, направляется к своему забою. Чем дальше вглубь по тоннелю, тем ниже становится тот, проседая под породой. Шахту сравнивают с пирогом, начиненным повидлом — повидло съели, а тесто осталось и дает просадку. Так и порода под выработкой проседает. Журчат подземные воды. Периодически тьму разрывает сигнальный гудок, сообщающий о приближении по рельсам машины. Стены отливают черным углем. Из лазов, похожих на норы, выползают шахтеры с отбойными молотками. Это лавы — в них добывают уголь. Они креплены бетонными ножками, но чем больше угля забирают из них, тем сильнее давление. Подпорки не выдерживают. Тогда шахтеры тикают из лавы на той скорости, какую только способны развить. Когда наверху бомбили, подпорки дрожали и корежились. Ощущая сильную вибрацию, шахтеры, лежа в забоях, с опаской оглядывались на них.

Петр довольно осматривается по черным сторонам. Шахта старая, но угля тут еще много —миллион тонн. В день добывается тысяча, умножив на триста шестьдесят пять дней в году, можно посчитать, сколько у шахты осталось жизни. Петру двадцать три года. Школьником он посещал музей «Молодой Гвардии», но с тех пор о тех подростках особо не думал. Их ровесником, попал на шахту — ему было восемнадцать лет. Тогда с двумя братьями из его смены произошла трагедия — упала вагонетка и травмировала одного брата, но его спасли, откачали. А брат его умер — в лаве оторвалась цепь и головкой его раздавила. Его в реанимацию отвезли, но у него уже отказали все органы. Пытался жить всю неделю, умер.

— Мы тут на шахте понимаем, что в состав Украины больше никогда не вернемся, — говорит Петр, переходя вброд лужу. — А потому, что живем там, где бомбили. Мы ж то понимаем, что для разжигания войны, они бросили сюда не ВСУ, а «Правый Сектор» и Нацгвардию. Нам все время говорили — «Да вы все за Путина, вашего кумира. Путин — ваше все. А он убивает наших пацанов!». А мы, вообще, не за Путина, мы за Донбасс. Я б за Путина не пошел, а когда бомбить стали Родину, пошел. У меня ж мотоцикл есть. Когда война началась, ополченцы стояли на Мариновке с охотничьими ружьями. Их перебрасывать надо было в Луганск и в Донецк. Я их возил. А шахтеры наши смену отработали и пошли не домой, а на блокпостах стоять. На блокпосту ночью отстоял, и снова в забой. На Саур-могиле с нашей шахты пацаны погибли. Как это сказать… просто просыпается в душе ярость, злость и ненависть. Как проснулась у наших, когда фашисты в сорок втором сюда зашли. Мы оборонялись, — продолжает он о тех временах, когда еще не жил, — мы оказывали сопротивление. А после авианалета на Снежное, многие пацаны ушли в ополчение, — возвращается он к новейшим временам.

— Тут в пятнадцати километрах от города стояли украинские блокпосты. Армия ихняя стояла у Саур-могилы. Надо было наших пацанов по посадкам выводить. А мы ж местные, все дороги, поля знаем. По трассе невозможно было проехать. Мы их возили окольными путями, и я говорю — «Пацаны, возьмите меня в ополчение». Они говорят — «Вы и так нам очень хорошо тут помогаете». Мы лавировали под обстрелом, на скорости проезжали, сначала было страшно, а потом ко всему привыкаешь. К шахте же привыкли. Каждый человек должен такую мысль иметь — «Если не он, то кто?». Я не говорю, что украинцы вошли б и пол Снежного вырезали. Но у нас пацаны живут в Артемовске под ними. Слово боятся сказать, там облавы за поддержку сепаратизма. А мы хотим жить и не бояться ничего. Это мой дом, и никто мне тут не указ. Я отстоял свою землю и дальше не пошел. А мог бы. Порошенко что сказал? «Шахтеры, которые работают на оккупированных территориях, приравниваются к террористам. Значит, в любом случае мы — террористы. Одного он не учел. У наших отцов много лет подземного стажа, поэтому в нас патриотизм заложен генетически. Ну, генетически мы такие — до смерти будем отстаивать свои землю. Вот если б США на Киев напали, мы, может, и Киев бы отбивали. Но это только в том случае, если б не было Одессы. После Одессы пусть сами живут, как могут.

Петр ныряет в лаз. На коленках ползет по дробленному углю высшего сорта — антрациту марки «А». Плечами касается подпорок. Сверху давят шестьсот метров породы. Через несколько десятков метров черная нора сужается, потолок давит на каску, заставляя лечь на живот и так ползти восемьдесят метров к забою. Лежа на боку Петр проведет здесь шесть часов, отбивая породу.

Лязгнув, дверь в камеру смерти бывшей районной больницы отварилась. Была ночь или день — уголь на окне не давал разглядеть. Все так же журчали грунтовые воды, разбиваясь каплями о бетонный пол. Восемь дней назад увели и расстреляли пятерку молодогвардейцев. В камере оставалась последняя партия — выданных местными евреев, комсомольцев и коммунистов.

В проеме двери мелькнула красная звезда на шапке, выцветший бушлат. Советские танки только что прошли по улице Шевченко. Следом за ними двигались пешие солдаты. 17 февраля 1943 город город Ровеньки был освобожден. Сразу же начинала работать комиссия по расследованию немецких преступлений. По мнению историков, именно это — появление советских войск сразу после казни и тщательное расследование — превратило «Молодую Гвардию» в героев. Было выполнено одно из основных условий героизации — документально зафиксирован и небольшой подвиг, и большая смерть.

Из показаний допрошенного полицая Давиденко: «В казнях молодогвардейцев участвовал три раза… На глазах у «молодогвардейцев» сначала было расстреляно шесть евреев, а потом поочередно все тринадцать «молодогвардейцев», трупы которых были сброшены в шурф шахты глубиною около восьмидесяти метров. Некоторые были сброшены в шурф живыми. Чтобы предотвратить крики и провозглашение патриотических лозунгов, платья у девушек поднимали и закручивали над головой, в таком состоянии их подтаскивали к стволу шахты, после чего в них стреляли и сталкивали».

Из показаний свидетелей: «Особенно любил мучить арестованных шеф жандармов Зонс. Для него представляло большое удовольствие после обеда вызывать арестованных и подвергать их истязаниям. Зенс говорил, что только пытками приводит арестованных к признанию. Переводчица Артес Лина попросила освободить ее от работы в жандармерии из-за того, что она не может присутствовать при избиении арестованных».

Несгибаемые мальчики и девочки, отлитые из бронзы, вырезанные из черного камня, живут в Краснодоне и Ровеньках. Их тихое присутствие в культовых монументах почти незаметно в жизни города, которая течет мимо них, отражаясь движением в мемориальных плитах. Подвиг их не забыт, но и не превозносится больше, как в советские времена. Но он витает в воздухе, как невидная глазу угольная пыль, которая к концу дня тонким черным слоем садится на кожу в шахтерских городах.

В современном восстании реинкарнации «Молодой Гвардии» не состоялось. Были смерти в боях, были смерти под пытками, но не было зафиксированных смертей массово мученических. Новых обелисков не будет. Выжившие в войне шахтеры снова спустятся в шахту, из которой в этом регионе все выходит, и куда все уходит. Где смерть бродит рядом, заглядывает из-за подпорки в спину или в лицо, изо дня в день создавая своего угольного человека — не очень податливого для идеологической обработки, пролетария со своими мыслями, идеалами, верой, безбашенностью и несгибаемостью. И хотя далекие от шахты и от шахтерских регионов люди все чаще причиной современного восстания называют пропаганду и идеологическую обработку, шахтер знает: смерть — его самый лучший учитель, помогающий сделать свободный выбор. Та смерть, на которую привык оглядываться его отец и дед. Та смерть, которую ждала с каждой смены его мать. Именно шахта, находящаяся глубоко в угольном слое, которую не сдвинешь, не перенесешь, рождает привязанность к месту, любовь к малой родине. И в этом смысле мальчики и девочки «Молодой Гвардии» и нынешние шахтеры схожи, как могут быть схожи дети одного региона. И те, и другие перешли в сопротивление не по призыву вождя, не по приказу руководящей партии, а поддавшись порыву, продиктованному любовью к малой родине — к Донбассу, а не к СССР тогда, к Донбассу, а не к России или Украине сейчас.

Та улица Шевченко, по которой 17 февраля прошли советские танки, еще помнила испуганные шаги евреев, в 1942 году ведомых по Ровенькам в Гремучий лес на расстрел. Русские и украинки стояли у заборов своих хат и тихо выхватывали у еврейских матерей детей. Об этом, хотя на улице Шевченко старожилов уже не осталось, до сих пор помнят в Ровеньках, и экскурсовод музея может припомнить ни один случай, когда б еврейский ребенок воспитывался потом в чужой семье, как родной. К примеру, одна их сотрудница — Анна Мухина — училась с такими детьми в одном классе.

— А улица Шевченко у нас вообще первая была в слободе, — говорит экскурсовод. — Тут поместье стояло Орловых — основателей слободы. И когда Екатерина Орлова купила себе крестьян, она расселила их тут — рядом с собой, на этой улице. А раз купила она их в Саратовской области, то и улицу эту первоначально называли Русской.

До 1917 года на территорию современного Донбасса для работы на рудниках со всей России съезжались беглые крестьяне, каторжники, казаки и прочие вольные люди, несущие в себе дух протеста. После революции в Донбасс при поддержке Сталина и партии потянулась страстная молодежь. Гены встретились, скрестились и произвели на свет из шахты такого человека, какого главный инженер шахты Снежного называет безбашенным.

Светит солнце. Главный инженер предается размышлениям в своем кабинете. Ресурсы шахты почти исчерпаны. Остался миллион тонн угля. Закроют кормилицу. Надо ехать в министерство угля.

— Здравствуй, уважаемый! — в кабинет вваливается горняк.

— Здравствуй. А орать-то чего?

— Голос вырабатываю — командный!

Говорю ж, безбашенные, им что печь, что рисовать, что крякать, что… Главный инженер произносит про себя матерное слово. Им что водка, что пулемет, лишь бы с ног валило. Сразу вспоминается случай в третьей нарядной. Зашел туда, а там два бойца стоят, один из них по фамилии Цветок с пулеметом. Говорит — «Сейчас мы тебя расстреляем». «За что?». «А ты меня уволить хотел». «Хотел. Ты в шахте курил, а в шахте курить нельзя». «Так вот я тебя сейчас за это и расстреляю». «Да на! Стреляй! Ну че встал?! Стреляй, говорю! Чего ты, Цветочек?!». Это ж наши ополченцы снежнянские, поквитаться пришли. Говорю ж, шпана донбасская. Но! «Донбасс никто не ставил на колени, и никому поставить не дано». Фамилию поэта забыл, но был такой поэт в Донецке, сказавший эти слова. А этот наш горняк, который сейчас командует бригадой ПВО. Во тип безбашенный. Ничего не боится. Как моряки в обороне Севастополя, их называли «черная смерть». Такой же шахтерская дивизия была, оборонявшая Саур-могилу. Немцы ж кого боялись? Моряков, шахтеров и сибиряков. Потому что и те, и другие — без башки. Только жалко Сауровку. Такой памятник положили! Самый лучший памятник Отечественной Войне в Донбассе. Ух, ну просто жалко памятник. А Серибан наш шахтерик живой на Саурке остался. Его БМП вдребезги, два кента погибли, а он — жив. Обошла, значит, смерть.

Улыбаясь в усы, главный инженер вспоминает, как сам когда-то столкнулся со смертью — лава придавила. Саня Базель пролез, а он застрял, честное слово, как Винни-Пух! И ни туда, ни сюда! Пролежал минут двадцать, пока хлопцы разбивали породу. А потом — ужиком, ужиком… Сейчас смешно. «Получается, такой же я безбашенный, как и все остальные» — приходит к выводу главный инженер. Вспомнил подбитую снарядом хату, расстроился, но тут же прыснул — почему-то вспомнились англичане, которые приезжали в шахту на экскурсию. Ходят, значит, под землей, всему улыбаются. Ну, ладно мы в шахте улыбаемся, но мы-то — безбашенные, а англичане улыбаются просто потому, что они — придурки! Не сдержавшись, главный инженер гогочет в голос.


*Экстремистские и террористические организации, запрещенные в Российской Федерации: «Свидетели Иеговы», Национал-Большевистская партия, «Правый сектор», «Украинская повстанческая армия» (УПА), «Исламское государство» (ИГ, ИГИЛ, ДАИШ), «Джабхат Фатх аш-Шам», «Джабхат ан-Нусра», «Аль-Каида», «УНА-УНСО», «Талибан», «Меджлис крымско-татарского народа», «Мизантропик Дивижн», «Братство» Корчинского, «Тризуб им. Степана Бандеры», «Организация украинских националистов» (ОУН).

Добавьте ИА «Новороссия» в предпочтительные источники в Яндекс Новостях, чтобы первыми узнавать о главных новостях и важнейших событиях дня.

Подпишитесь на наш канал в Telegram и получайте новости оперативно!

Поделитесь ссылкой в соцсетях:
В комментариях запрещены нецензурная брань во всех видах (включая замену букв символами или на прикрепленных к комментариям изображениях), высказывания, разжигающие межнациональную, межрелигиозную и иную рознь, рекламные сообщения, провокации и оскорбления, а также комментарии, содержащие ссылки на сторонние сайты. Также просим вас не обращаться в комментариях к героям статей, политикам и международным лидерам — они вас не услышат. Бессодержательные, бессвязные и комментарии, требующие перевода с экзотических языков, а также конспирологические теории и проекции не пройдут модерацию. Спасибо за понимание!